В окрестностях пгт Работино, о существовании которого я даже не догадывался в прежней жизни, но которое теперь уже навсегда станет для меня знаковой точкой на карте, есть объект, несущий поэтическое название "очко Зеленского".

Солдатская терминология она всегда не в бровь, а в глаз. Очко это потому что здесь действительно - жопа. А имя президента враждебной державы добавлено для того, что бы показать масштаб этой жопы, ее доминирующее положение над бесчисленным количеством других жоп, имя которым здесь - легион.

"Очко Зеленского" это наш "домик паромщика". Даже по ландшафту оно напоминает чёрно-белые фотографии Вердена или Соммы. Не хватает только обрывков колючей проволоки (на этой войне невостребованный дивайс). Место, бесконечно переходящее из рук в руки, место, уносящее десятки жизней с нашей, и с той стороны. "Очко" обладает какой-то зловещей магией, заставляющее наше и их командование бесконечно снаряжать сюда штурмовые группы, способные взять его, но не способные в этом "очке" удержаться. "Очко" простреляно нашей и их артиллерией до сантиметра. Туда тяжело добраться, но добравшись туда, храбрецы с белыми или синими повязками неминуемо погибнут под огнем или же будут вынуждены отступить. В "очко" сливаются жизни людей, а горький цинизм солдатской терминологии превращает их смерть в апофеоз бессмысленности. "Погиб в "очке Зеленского"" - это совершенно не то, что просится на страницы героического эпоса, не так ли?

Между тем, вся моя эпопея, теснейшим образом увязана с этим чертовым "очком", равно как и со стертым с лица земли Работино, расположение улиц которого, школу (местный "дом Павлова"), кладбище и прочие достопримечательности я могу воспроизвести на листке бумаги с безупречной топографической точностью.

С "очком" связаны первые потери боевых товарищей, и тогда, когда туда уходит группа, а потом возвращаются люди, по два, по одному, с пустыми, выжженными глазами: "тот 200, тот 200, что с остальными я не знаю...", и тогда, когда на подступах к этому проклятому "очку" из двойки, ушедшей вперёд, после автоматной трескотни возвращается, взволнованный и запыхавшийся один, и роняет просто, без лишних слов: "у нас минус один".

Так просто... "Минус один". А мы час назад с этим "минус один", пережидая обстрел кассетками в каком-то лесном блиндаже, по дороге сюда, кипятили воду в пластиковой бутылке. Да-да, "минус один" научил меня за час до своей гибели этому нехитрому фокусу - на огне можно скипятить воду в пластиковой бутылке, своевременно ее прокручивая над язычком пламени, и ничего ей не будет. Элементарная физика, в принципе, но вот я не знал.

И вот теперь он лежит где-то там, в паре десятков метров от нас, в "штанах", то есть в месте, где окоп раздваивается. И будет лежать там Бог весть сколько. Хохлам его тело не нужно, а нам его не достать, потому что оно в паре шагов от них, засевших там, в этих "штанах". И мы эти "штаны" не пройдем, хотя должны были сделать это.

Но нас туда пошло семеро, и двое позорно запятисотились, сбежали тихой сапой в лесополосе, исчезли, пропали, растворились в ней. И теперь "минус один" это очень критично. Это соломинка, перебившая хребет верблюду. Впятером мы могли бы попробовать, а вчетвером уже нет. Вчетвером мы можем только удерживать этот пяточок, 90-градусный поворот в окопе, так что бы воспрявший духом противник, только что разделавший под орех, с трёх стволов, "кацапа", сам не штурманул его, не прорвался на этот участок. Да, за нами, в двадцати метрах полнокровная рота мобиков. Но мобики сидят прижавшись к стенке окопа, обняв автомат, и на предложение нашего командира оказать нам содействие, отводят глаза. "Это не наша задача. Мы должны удерживать позиции и все. Мы здесь уже неделю. Мы устали. Нам сказали, придет шторм зет и выбьет пидоров".

Ну, конечно, шторм зет придет и все сделает. Они говорят о нас как о каких-то супервоинах, способных творить чудеса. А какие мы супервоины? Обычные уголовники, набранные с разных российских тюрем, с двухнедельной подготовкой. Но считается так.